Генеральный директор НОВАТа Айрат Тухватуллин пришёл в прославленный коллектив, сменив прежнее руководство, и его личность сразу вызвала естественный повышенный интерес: публика и пресса заговорили об «антикризисном менеджере». Прошло без малого полгода – срок достаточный, чтобы войти в курс дел, оценить ситуацию и начать принимать первые решения. Мы задали Айрату Тухватуллину самые острые вопросы, которые волнуют зрителей и театральное сообщество.
Айрат Рашитович, репутация антикризисного менеджера бежала впереди вашего появления в Новосибирске. Как вы сами относитесь к такому определению?
Когда журналист, задавая свой вопрос, сказала, что у меня репутация антикризисного менеджера, это было для меня полной неожиданностью. Я такое определение о себе нигде ранее не слышал. Но признаюсь: по-человечески было приятно. Наверное, каждому в душе хочется быть немного уникальным (улыбается).
Хорошо, примем это определение как данность. Согласно ему, вам надо разобраться в том, какая схема управления была создана в НГАТОиБ, и достроить её в институциональное, управляемое русло. Это так?
Это, к сожалению, обратная сторона штампа «антикризисный менеджер». Действительно, и в этом вы совершенно правы, существует мнение: если антикризисный менеджер появился в организации, значит, там всё было плохо. Убеждён, что это суждение неверно. Я считаю: если учредитель решил, что на сегодняшний день именно мои способы и принципы управления будут более эффективны для нашего театра, значит, это решение глубоко продумано и обосновано. В любой ситуации надо видеть и хорошее. Не в моих принципах обсуждать действия предыдущего руководства. Нельзя говорить, что меня сюда назначили, чтобы я всё здесь исправил. Был ли кризис в театре? Театр был до нас, с нами есть и без нас будет жить. Расценивать ситуацию так, будто меня назначили, потому что здесь всё было плохо и был кризис руководства, не надо. Направили – значит, наверное, что-то нужно было поправить. Да, вероятно, доверяют моему способу управления, который в этот момент нужен театру. У театра были вполне себе хорошие показатели, по которым он отчитывался перед Министерством культуры.
Ещё вопрос, который исходит из определения «антикризисный менеджер». Вы понимаете, что выше этого театра остаются Большой, Мариинский, может быть, Венская опера (шутка)? Проще говоря, наш театр – это поле деятельности на ближайшие лет десять. Вряд ли получится: разобрался, поправил, нормализовал и поехал дальше. Как считаете, вы здесь надолго?
Я очень на это надеюсь, честно.
То есть вы готовы здесь остановиться и работать в этом театре?
Я готов. У меня сюда приехала жена, поэтому мы тут надолго. Самое сложное и самое важное для управленца – любить то дело и то место, в которое ты пришёл. Надо влюбиться в него.
То есть оно всегда самое лучшее?
Да, конечно. Вот полюбишь место, где работаешь, – и у тебя всё получается. Не полюбишь – не получается. Задача не в том, чтобы быть антикризисным менеджером, а в том, чтобы влюбиться в театр и попытаться сделать его лучше. Я управленец, театрально-концертный управленец. Люблю эту работу и с радостью занимаюсь ею с утра до ночи, практически без выходных.
С вашим приходом в театре появились два новых руководителя. Спрашиваю это без какого-либо осуждения, согласитесь, их могло бы быть и больше, понятие «команда нового руководителя» никто не отменял.
Да, и иного быть не могло. Это действие любого руководителя, пришедшего в очень большой и сложный коллектив. Период вхождения сложен еще тем, что многое приходится делать самому, а на это нет ни сил, ни времени. Но эти сотрудники – это люди на моём безусловном доверии, на которых я могу полностью положиться. Я с ними бывал не только в театре, а, например, с Сергеем Андреевичем Шишковым неоднократно выезжал в командировки на линию боевого соприкосновения в Донецкую Народную Республику. Как говорится, это человек, проверенный в экстремальной обстановке.
Тем не менее вы оставили практически полностью весь состав руководителей предыдущей администрации, но заявляете, что вопрос по ним ещё не закрыт. И когда это случится?
Верно. Мой подход простой: люди работали, театр выполнял плановые задания, и это делал коллектив. Почему я не должен доверять этим людям? У каждого должна быть возможность доказать свою полезность делу и профессионализм. Моя задача – оценить уровень их профессионализма, что я, как сказал выше, и делаю. Понимаю, что вы можете провокационно спросить о том, когда будут выводы. Это может случиться в любой момент. Могу вполне официально заявить: к сотрудникам театра присматриваюсь по сей день. Нет сроков принятия каких-то решений. Это всё происходит интуитивно, на управленческом уровне. Что касается артистов, музыкантов, то за это время я не инициировал ни одного увольнения в составе оркестра, оперной и балетной трупп. Даже замечательный баритон Алексей Зеленков уволился из театра по причине возрастающей занятости в репертуарах европейских театров. Он не смог предложить ни одной даты для выступления в репертуаре нашего театра, тем не менее мы будем рады видеть его на нашей сцене, когда он сможет приехать и петь для своих новосибирских поклонников. Текучесть творческих кадров – вещь для театра обычная, каждый артист ищет тот театр или театры, где он может полнее себя реализовать.
Расскажите о первом театре в вашей жизни, в который вы пришли как зритель.
Первый театр, в который я приходил с родителями совсем маленьким, – Татарский театр имени Камала в Казани. Я помню очень интересный и смешной спектакль «Старик из деревни Альдермеш» (по-татарски – «Әлдермештән Әлмәндәр»). О деревенской жизни. Но больше мне запомнилось, как я очень-очень долго сидел в фойе, причём одетый: в пальто, в валенках, на голове – шапка-ушанка, подвязанная под подбородком. А родителей нет. И вот уже все зрители ушли, начали выключать свет. Честно, я начал пугаться. Ко мне подходит женщина и спрашивает: «А ты что тут делаешь?» Отвечаю: «Вот сижу, жду папу». Она говорит: «Неужели родители тебя забыли здесь и уехали домой?» Я собрался заплакать. И в этот момент вижу: от входа бежит папа, глаза как блюдца. Говорит: «Вот ты где! Пойдём, пойдём». И тихонечко меня увёл. Но ощущение, что обо мне забыли, осталось.
А осознанная любовь к театру с чего началась?
С театра у Никитских ворот Марка Розовского, который привёз в Казань шесть спектаклей и показывал их в Театре оперы и балета имени Мусы Джалиля. Были большие гастроли. У меня была возможность добывать контрамарки, и я смог побывать на каждом спектакле, на каждом показе. Безумно впечатлил меня спектакль «Гамбринус». Могу утверждать: тогда я подхватил вирус театра на всю оставшуюся жизнь. Именно тогда у меня родилась профессиональная зрительская любовь к театру.
Профдеформация не мешала?
В то время её ещё не было. Я просто ходил, сидел на ступеньках и внимал.
Как вы попали в Москву?
Поехал поступать в институт. Я окончил школу с серебряной медалью. Мне было достаточно сдать только экзамен по математике в МГУ на экономический факультет. Математика мне давалась легко. Думал: быстро сдам – и всё. Буду экономистом. Тогда самыми популярными были юрфак и экономфак. Все хотели стать банкирами, экономистами или юристами, и я не исключение. Но неожиданно узнал, что есть интересный институт под названием ГИТИС. Театр меня привлекал, но я хорошо понимал, что я не артист. А поскольку много времени проводил в артистической среде Казани, я видел: это не очень хорошо оплачиваемая профессия, при этом сам себе не принадлежишь. Но мне сказали: «А ты знаешь, в Москве, в ГИТИСе, есть факультет, который как бы при театре, но там надо заниматься экономикой». Мне это сразу приглянулось: «Ух ты! А что это такое?» Факультет назывался «Организация и планирование театрально-концертного дела» и готовил театральных администраторов. Меня это заинтересовало не на шутку, и я решил попробовать. Поехал в ГИТИС. Факультет находился в подвале, недалеко от основного здания института, в Калашном переулке. Маленький коридорчик с дверьми в кабинеты. Захожу внутрь – там стоят, сидят, курят молодые ребята. На столе в коридоре сидит дяденька, который мне напомнил Карлсона. Его ноги не доставали до пола, он размахивал ими, рассказывал смешные истории про свою покойную тётушку. Все вокруг смеялись, он очень интересно рассказывал, и было понятно, что он всеобщий любимец. Я ещё подумал: «Надо же, какой старый студент». Нашёл деканат и, не выдержав, спрашиваю: «Скажите, а что у вас такие старые студенты учатся?» Сотрудница выглядывает из двери и говорит: «Вы что, его не знаете? Это…» – и начинает перечислять: член академии наук, самый крупный театральный социолог Европы, один из крупнейших театральных социологов мира, член какой-то американской академии наук, автор десятков книг по театральной экономике и театральному менеджменту Геннадий Григорьевич Дадамян. Один из соавторов Закона о культуре 93-го года. Профессор. В этот момент у меня в голове всё и решилось: «Если так общаются педагоги и студенты, я хочу здесь быть». И приложил к этому все усилия. Неожиданным для меня оказался список книг, который мне надо было прочитать к вступительным экзаменам. Список на две с половиной страницы к одному коллоквиуму. Следом второй список – ко второму коллоквиуму. И не просто прочитать, а изучить и понять. Среди этого списка из восьмидесяти шести книг половина или даже больше были книги Г.Г. Дадамяна.
И вы подумали: «Как он написал такое количество книг?»
Конечно. Но самое главное, что я для себя вынес, – это удивительно внимательное отношение к студентам. Позже я понял, что иного и быть не могло при штучном образовании, практически индивидуальном.
А родители как отнеслись к тому, что вы выбрали такую профессию?
Приняли. Папа у меня строитель, мама по профессии учитель. Ходили в театр, но к театральному сообществу никакого отношения не имели. Сказали: «Хорошо, молодец». Отец предупредил: «Самое главное, сынок, пойми: я тебя в Москве содержать не смогу. Если бы ты поступил в Казани – вопросов нет: у тебя есть где жить, что кушать. В Москве – не обессудь». Он в тот момент потерял свою хорошо оплачиваемую работу.
И как вы вышли из этой ситуации?
С первой секунды стал работать. Сначала в агентстве недвижимости. Сидел на телефоне, принимал объявления по сдаче квартир и по снятию квартир. Мне повезло: я очень хорошо и быстро выучил карту метро. Если назовёте станцию метро, я её сразу укажу на карте. Конечно, карту до 2010 года. Сегодня метро в Москве разрослось, и я его уже не знаю так же хорошо.
А по специальности как всё было?
О, очень интересно. Когда мы поступили, факультет как раз переименовали в «Менеджмент сценических искусств». Я поступал на один факультет, учился на другом, а окончил третий. И вот там мы стали продюсерами. «Продюсер» – это же такое красивое, громкое, яркое слово. Мы гордились этим. Я помню, один третьекурсник между лекциями обещал: «Да вы не переживайте. Вы все уже с третьего курса будете работать по профессии». Для меня это было удивительно: я – парень из Казани, никого не знаю, ещё ничего не умею. Как я начну работать в профессии? И действительно случилось: уже к третьему курсу мы с однокурсником организовали концерт Илзе Лиепы в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко.
То есть всё-таки первое, чем вы стали заниматься, – балет?
Кстати, да. Бог вёл.
Тем не менее, системная основа вашей профессии связана с драматическими театрами.
В моей жизни появился актёр и режиссёр Михаил Горевой, который предложил сделать частный антрепризный спектакль. Мы его сделали, нам понравилось. Понравилось вообще всё: как сделали, каким образом. Дальше – второй спектакль, потом третий, потом четвёртый. И так сложилось, что у нас в обойме появился частный театр «Фабрика театральных событий».
Такой опыт хорошо помогает для работы в государственном театре.
Конечно. Чуть больше десяти лет мы строили этот театр. Время шло, мы повзрослели, в жизни появились новые цели, открылись перспективы. Свой театр мы закрыли. Я продолжил заниматься частными продюсерскими проектами, в том числе международными. Разбег был серьёзный: от создания спектаклей до организации международных проектов и проведения зарубежных спектаклей в России. При этом каждый новый проект вырастал из предыдущего. Всё было достаточно органично. А потом совершенно неожиданно для себя я попал в кадровый резерв Департамента культуры города Москвы. Мне позвонили, предложили возглавить государственный театр. Для меня это был серьёзнейший вызов, в тот момент я о такой работе даже не думал.
Какой государственный театр для вас стал первым?
«Театр Луны» – московский театр, который был создан в 90-х годах Сергеем Прохановым. Сейчас – Театр на Малой Ордынке. Потом он дорос до государственного. И вот меня туда как раз пригласили руководить. Было очень интересно: я начал применять технологии управления из коммерческой организации. Ко всему относился как к своему.
После МХАТа вы уезжаете в Нижний Новгород. И возвращаетесь к тому, с чего начинали карьеру продюсера. Вы приходите в музыкальный театр. Разница есть?
Огромная разница. Это только по определению все театры одинаковые. Внутри всё по-другому. Вообще по-другому.
Где интереснее?
Там, где сложнее. Сложнее – в музыкальном.
То есть всё-таки музыкальный театр сложнее?
Конечно. Он и структурно сложнее, и по управленческим процессам сложнее – причём на порядок. Своим коллегам из драматических театров могу сказать: вот МХТ имени Чехова – немаленький театр, там сто десять человек в труппе. Малый театр – около ста человек. А в музыкальном театре более четырёхсот человек, и трупп, по сути, не одна, а четыре. И все абсолютно разные. И все индивидуальные. Оркестр, хор, балет, солисты оперы, а ещё вспомогательный состав, детский хор. И на каждого есть свой завтруппой, который должен знать человека со всеми его проблемами, болезнями, переживаниями. Собирать их всех одновременно на репетицию или спектакль. Это очень сложная история, но тем она и интересна.
Как возник Новосибирск? Как это случилось?
Позвонили, сказали: «Едешь».
То есть вам просто сказали, что вы здесь нужны. Всё нормально. Офицер взял шинель, почистил ружьё, вещмешок – и вперёд?
«Выезжаешь такого-то числа».
А как вообще входить в такой большой сложившийся коллектив?
У меня это не первый раз, поэтому, в силу накопленного опыта, несложно. Есть понимание высокой степени ответственности, которая на тебя ложится. Это не груз ответственности, а именно высочайшая степень ответственности. И связано это в первую очередь с тем восприятием театра, которое сложилось в пространстве под названием «Сибирь». Причём даже не только в Новосибирске, но и во всех ближайших регионах. Новосибирцы родились с этим. И неважно, был ли человек когда-либо в нашем театре или нет, он всё равно говорит: «Это наш театр». Потому что он был рядом всегда. А это, конечно же, даёт огромную, просто невероятную ответственность. Мне все вокруг говорят: «Ты что, это такой театр! Ты там в таком кресле сидишь». Да оно не тёплое, это кресло, оно не мягкое. Оно с ежами такими, что мама не горюй. Назначили сюда – значит, зачем-то театру это было нужно. Значит, я должен чётко соответствовать запросам театра. Не театра как совокупности людей, а театра как живого организма. Театр живой, он сам знает, что ему необходимо, он выбирает сам. Кого не выберет – отторгнет. Кого выберет – значит, для чего-то выбрал.
Александр Савин, портал о культуре Cultvitamin
Ссылка на полный источник